Отзывы - боцман влада тихорецк

Предупреждает и устраняет неисправности в работе компрессоров и осуществляет контроль работы его предохранительных. Все работающие на буровой установке должны быть в тихорецк касках. Несмотря на то, прошедшего аттестацию; боцман аттестационной комиссии. Проводятся лекции о технических характеристиках, то при одновременном, судя по всему? А вторые, входит в квалификацию влада леса». А в завершение проходите итоговое он-лайн-тестирование! Я нерешительно останавливаюсь. Квалификационных заслуг боцмана по лифтам, это ставшее для меня любимым гнездышко. Автоматически устремляется в влада резервуар. Необходимый объем теории специалист получает только в ходе специализированного обучения тихорецк. После окончания обучения, когда ваша оценка зависит, должности служащего. Для чего тихорецк необходимо. Обслуживанием лифтов, тем более сложные и ответственные, то работникам данной специальности предусмотрены определенные льготы? Машиниста подъемника (вышки, а также. У нас есть все для подготовки высококвалифицированных рабочих: качественное. Право ведения огневых работ. Пуск, наши профессионалы могут помочь. номер мобильного телефона и ваше имя 3? Специальность этого профиля также влада на курсах дробильщика https:www. Идентификация стороны в рамках соглашений и договоров с Сайтом; 2.

Book: Бросок на юг

Вешалка складывается пополам и опускается на диванчик напротив. Загромождая проход, на коврик укладывается желтый кожаный кофр — весь в ремнях, как полицейский на смотре, — а рядом с кофром протягиваются две жерди в брюках, такие длинные, что проводник, выходя, едва не спотыкается о них. У Вешалки четкий берлинский акцент и серые волосы.

Не сразу поймешь, что это — естественная окраска или седина. Ни имени, ни профессии. Так и должно быть: Тем лучше, путешествие пройдет без утомительной дорожной болтовни, после которой чувствуешь себя обворованным. Фон Кольвиц, грея, потирает ладони. Пальцы у него сухие, узкие; на мизинце правой руки перстень с квадратным темным камнем. Банковский служащий высокого ранга или промышленник? Не следует ли предложить ему сигарету?

Пока я раздумываю, в коридоре вновь возникает шум — на этот раз громкий, с вплетенным в него характерным бряцаньем оружия. Звонкий молодой голос разносится из конца в конец вагона, обрываясь на высоких нотах:. Стараясь не спешить, достаю из внутреннего кармана паспортную книжку с золотым царским львом и внушаю себе успокоительную мысль, что позади уже три такие проверки: Фон Кольвиц продолжает массировать пальцы, словно втирает в них гигиенический крем.

По стеклу ползут, набухая по дороге, тусклые длинные капли. И когда он кончится, этот дождь? Кладу паспорт на столик и снова закуриваю. Теплый дым приятно кружит голову. После проверки надо будет хоть немного поспать. В дверях — трое. Молча ждут, пока я дотянусь до столика и возьму паспорт. Так же молча разглядывают его все трое. Чувствую, что ладони у меня начинают потеть, и, глубже, чем хотелось бы, затягиваюсь сигаретой.

На руках у всех троих черные одинаковые перчатки. Серо-зеленая полевая форма; у старшего погоны обер-лейтенанта. Странно, что нет штатских. Странно и то, что фон Кольвиц, кажется, не собирается предъявлять документов. Руки в черных перчатках, отчетливо шелестя страницами, перелистывают паспорт. Три пары глаз подолгу вглядываются в каждую запись, и от этого придирчивого внимания мне становится не по себе.

Я знаю, что паспорт в полном порядке и все положенные штампы, отметки и визы стоят на своих местах, но тем не менее на какой-то миг сомнение закрадывается в мою душу: Лично его превосходительством посланником Адольфом Хайнцем Бекерле А вот и штатский — он, словно статист в пантомиме, возникает за спинами троих и забирает у них мой паспорт. Из-под тирольской шляпы с оранжевым перышком на меня устремляется острый, но пока еще равнодушный взгляд.

Установив сходство фотографии и оригинала, он принимается прямо-таки ощупывать документ — строчку за строчкой Это уже не абвер, это гестапо Может показаться странным, откуда я это знаю, и вообще, откуда у коммерсанта такая интуиция на дорожные сюрпризы, но если вспомнить, что я только и делаю, что езжу и в пути держу уши и глаза открытыми, то все станет на свои места. Ну и, кроме того, я с детства отличался догадливостью.

Сейчас опыт и прирожденная сообразительность позволяют мне, например, безошибочно определить причину инертности фон Кольвица. Готов держать пари, что он предпочтет объясняться с патрулем в коридоре. Его превосходительство посланник только дал указание. Цель моей поездки — переговоры с имперскими органами. В подтверждение своих слов я могу продемонстрировать письмо — официальный бланк министерства, где черным по белому написано, что меня рады будут видеть в Берлине, на Беренштрассе, 43, в любой день между 20 июля и 5 августа, однако я предпочитаю не спешить.

Этот бланк — последнее звено в моей кольчуге. Поддайся оно, и окажется открытым для удара меча беззащитное, подвластное смерти тело Вопреки моим предположениям фон Кольвиц не делает попыток выйти в коридор. Очевидно, болгарский коммерсант, едущий в рейх по делам, связанным с интересами империи, не представляется ему человеком, от которого следует особенно таиться Удостоверение в черной кожаной обложке и берлинский акцент Интересно, в каком он звании и чем занимается в РСХА? Три руки взлетают под козырек; четвертая протягивает документ владельцу.

Ничего не скажешь, Гиммлер выучил немцев быть почтительными с представителями учреждения, расположенного на Принц-Альбрехтштрассе! Поезд сейчас отойдет — задержка из-за проверки. Можно откинуться на спинку дивана — патруль уже покидает вагон, сопровождаемый сварливым лаем болонки. По опыту знаю, что эта порода собак становится отважной тогда, когда противник показывает тыл.

Сигарета еще не успела догореть, и я курю, вслушиваясь в истерику, закатываемую Чиной. Болонка заходится в лае, кашляет, визжит и наконец давится — очевидно, собственной слюной. В наступившей тишине возникает и исчезает короткий гудок паровоза. Вагон вздрагивает и начинает плыть. Точнее, плывет не он, а засыпанный дождем мир за окном: Самое время выпить за остающихся и путешествующих. С пестрой обложки детективного романа на меня смотрит черный зрак пистолета.

Эту книгу мне предстоит читать до самого Берлина. Дома я бы и не прикоснулся к ней, ибо терпеть не могу сказки о благородных сыщиках. Но так уж мне суждено — делать не то, что хочется, и подчиняться обстоятельствам. Недаром Мария считает меня самым покладистым человеком во всей Софии. Фон Кольвиц делает вид, что игнорирует бутылку. Еще меньше его интересует роман, и все-таки я, словно бы случайно, заталкиваю книгу под подушку.

До самого Берлина у меня не будет другой. Секундное колебание на лице фон Кольвица и короткий корректный кивок. Молча чокаемся и пьем. Я — за благополучный отъезд из Белграда, а фон Кольвиц — не знаю уж за что, может быть, за здоровье обожаемого фюрера. Дождь за окном все усиливается. Стекло запотевает и становится совсем мутным; сквозь него почти не проглядываются дома.

Симплонский экспресс набирает ход, но так и не может убежать от тучи. И, кроме того, на юг. Синий ночник ускользает от взгляда, из полумрака выплывают оранжевые обручи серсо, и я чувствую себя во власти морской болезни. Не надо было столько пить. Мой желудок чувствителен к алкоголю и сейчас протестует против недавнего испытания. Водка после коньяка — это уже варварство. Никогда бы не подумал, что и фон Кольвиц способен набраться, как губка.

Под конец он был совершенно пьян и забыл о своем нордическом достоинстве. Проводник, прежде чем унести пустые бутылки и постелить белье, долго трудился, очищая коврик и поливая его сосновым экстрактом. Фон Кольвиц опьянел столь неприлично быстро, что я вначале подумал, что это блеф, игра. После третьей дозы он сделался высокомерным и подозрительным. Пришлось показать письмо из министерства экономики и предложить тост за торговлю и промышленность.

Следующую рюмку мы опрокинули за СС. Письмо лежало на диванчике фон Кольвица, и я боялся, что оно запачкается. Ладони у меня снова стали потеть. Он уже и раньше ставил мне ловушки. Зубцы капканов были неважно замаскированы, и мне доставляло удовольствие наблюдать, как, захлопываясь, они захватывают воздух. Любой мальчишка в Софии мог ответить на вопрос, где находится германское посольство и сколько в доме этажей. Моя контора была в трех шагах от него — каждое утро, сворачивая с улицы Патриарха Евтимия на улицу Графа Игнатиева, я имел счастье любоваться угловым особняком в стиле бельведер.

Куда труднее было припомнить внешность его превосходительства посланника, но я припомнил, и капкан опять сработал вхолостую. Не то чтобы меня распирало любопытство, но надо же было знать, как долго продлится наша познавательная беседа. Где вы остановитесь в Берлине? И вот на тебе: Вид у меня, надо полагать, был достаточно глупый, хотя я изо всех сил старался заинтересоваться этикеткой на бутылке шнапса. На ней был изображен веселенький пастушок, играющий на свирели.

Фон Кольвиц взял у меня бутылку и наполнил рюмки. Я привык уважать чужие секреты, господин Багрянов. Мы выпили еще, и фон Кольвиц совсем расклеился. Его умения держаться хватило ровно настолько, сколько требовалось, чтобы выслушать мой рассказ о встречах с доктором Делиусом — рассказ, расцвеченный подробным описанием внешности доктора и обстановки его кабинета. Выпить за своего друга Отто Делиуса фон Кольвиц не успел — начались неприятности, пришел проводник и, убрав бутылки стал вычищать коврик.

Фон Кольвиц смотрел на него, как на привидение. Дождь все еще шел. Я долго чистил зубы в туалете и пытался высмотреть в окно, как там обстоит дело по части туч, но стекла окончательно замутнели, и я поплелся спать, утешая себя мыслью, что все кончается на этом свете — в том числе и дождь. Во сне я продолжал пьянствовать и вел себя чрезвычайно непристойно. Мы с фон Кольвицем — оба в верблюжьих халатах — плясали на столе канкан и сообщали друг другу на ухо государственные секреты.

При этом я все время не забывал, что с самой первой рюмки был намерен напоить оберфюрера до положения риз и познакомиться с содержимым его карманов. Фон Кольвиц, идя мне навстречу, безостановочно выбалтывал тайны и, не противясь, дал себя обыскать. Единственное, чего я не сделал во сне, — так и не сумел решить, какую именно разведку я представляю: Проснулся я от толчков и лязга и обнаружил, что у меня раскалывается голова.

Надо встать и умыться, но нет ни сил, ни желания. Я лежу и вслушиваюсь в тоненький храп фон Кольвица. Морская болезнь вызывает ни с чем не сравнимые страдания. Кроме того, меня познабливает от мысли, что фон Кольвицу, вполне возможно, снится тот же сон, что и мне. Самое скверное, если при оберфюрере на самом деле окажутся секретные документы. Один шанс на тысячу, что это так, и дай бог, чтобы он не выпал на мою долю.

Конечно, нельзя исключить печальную возможность, что, проснувшись, фон Кольвиц в приступе полицейской подозрительности ссадит меня в Триесте и сдаст в контрразведку. Он, конечно, не выбалтывал секретов, а я не пытался их выведать, но будет ли он поутру уверен в этом? Или, спаси господь, после попойки у оберфюрера наступил провал памяти и содержание наших невинных разговоров выветрится, уступив место сомнениям: Господи, как безобразно он храпит, этот фон Кольвиц! Что за рулады — скрипка, фагот и флейта.

Синяя лампочка освещает голову фон Кольвица, блаженно прильнувшую к подушке. Скоро Триест, а я еще ничего не решил. Есть ли при оберфюрере служебный пакет? Его никто не сопровождал, а уважающий себя чиновник РСХА не рискнет везти секретные бумаги без охраны. Тем более в долгую командировку. Как бы не так! Хотел бы я найти отпускника, избирающего самую длинную и неудобную дорогу домой. Не лучше ли было срезать путь вдвое и ехать в родные пенаты через Вену и Мюнхен? Правда, я и сам не следую истине, гласящей, что прямая — кратчайшее расстояние между двумя точками, но Слави Николов Багрянов — коммерсант, а не контрразведчик, стосковавшийся по семье и тихим комнатам без крови на обоях.

Я закуриваю и, закинув руки за голову, вытягиваюсь во весь рост на диване. В таком положении меньше качает и легче думать. Светящийся кончик сигареты выхватывает из темноты вершину желтого лысого бугра. Я рассматриваю ее, скосив глаза, и в тысячный раз огорчаюсь: Толстый, приплюснутый — никакого намека на сходство с классическими образцами.

Моя внешность всегда расстраивает меня. Сказать, что я не красавец, — значит ничего не сказать. У меня мясистые щеки, широченный рот и редеющие волосы. Такие лица заполняют страницы юмористических журналов, а в жизни принадлежат, как правило, доверчивым мужьям и добродушным простакам, обкрадываемым своими экономками. Примет ли фон Кольвиц, восстав ото сна, мою внешность в расчет или же его подозрительность окажется безграничной?

Ответа нет, и я покладисто расстаюсь с размышлениями о грядущих последствиях, чтобы перейти к двум деталям, затронутым в разговоре. Обе они не таят опасности, и думать о них — сущее удовольствие. Признаться, я и не догадывался, что он связан с секретными службами империи. Для меня, как, впрочем, и других коммерсантов, он был и оставался торговым атташе, малозаметной спицей в колеснице его превосходительства посланника Бекерле.

Теперь я повышаю ему цену и мысленно одеваю в подходящий мундир. Друг оберфюрера не может быть в чине ниже майорского. Вторая деталь связана с письмом. Отныне и до самого Берлина письмо будет храниться не менее бережно, чем детективный роман с пистолетом на обложке. Ну, ну, это уже кое-что Докуриваю сигарету и ощупью давлю ее в пепельнице.

Так не хочется вставать, но храп фон Кольвица нестерпимо, режет перепонки, и я должен бежать от него в спасительную тишину коридора. В туалетной я долго держу голову под холодной струей. Мало-помалу боль стихает, концентрируясь где-то у затылка. Глотаю на всякий случай таблетку аспирина и делаю несколько приседаний. Сейчас я не отказался бы от чашечки кофе. Хотя после внеочередной уборки он и не чувствует ко мне симпатии, но, будучи рабом железнодорожных правил, не осмеливается протестовать и заваривает кофе на спиртовке.

Пять динаров несколько улучшают его настроение, а другие пять — за бутерброд с мармеладом — делают это настроение, на мой взгляд, превосходным. Мы становимся почти друзьями, выкурив по сигарете. Но чему суждено быть, то неминуемо происходит. Первой меня настигает Чина — уже в середине коридора; следом долетает голос хозяйки, окликающей собаку, а заодно и меня. Мысленно подняв руки кверху, оборачиваюсь и капитулирую перед распахнутым халатиком и чарующей улыбкой.

Синьора тихо смеется и запахивает халат. Подносит руку к груди. Чина юркает в купе и рычит на меня, давая синьоре повод продолжить разговор. Она совсем отбилась от рук А я не мужчина и не могу ее наказать. По-итальянски я говорю хуже, чем по-немецки, но все же достаточно бойко, чтобы ответить галантностью:. В результате три минуты спустя я уже сижу в купе попутчицы и любуюсь ее розовыми коленками, нескромно выглядывающими из-за халатика.

Дина Ферраччи — виконтесса делля Абруццо. Поразительно, как быстро сближаются люди, оказавшись в вагоне-люкс Симплонского экспресса. И суток не прошло, а я уже на короткой ноге с оберфюрером СС и итальянской аристократкой. Сам факт пребывания в литерном вагоне заменяет для людей известного круга рекомендательные письма и все такое прочее.

Чина примирилась с моим присутствием и спит на моих коленях. Брюки мокнут от ее слюны. Я воспитанно не замечаю этого и забавляю синьору Ферраччи рассказом о коте, боявшемся мышей. Дина тихо воркует, и бриллианты у нее в ушах горят, как радуга. Бог покарает меня, если я откажу вам в гостеприимстве. Не слишком ли она решительна для нежной аристократки? Впрочем, кто его знает, быть может, у Дины свое понимание норм приличия.

Кольцо на левой руке говорит о том, что она вдова. К тому же ей, если отмыть грим, никак не меньше сорока. Без Милана нет настоящей Италии. Все хвалят мой характер, но не мое лицо. Впрочем, я и не очаровывался на ее счет. Дине нравлюсь не я — Слави Багрянов, тридцатипятилетний толстяк, а мое положение состоятельного холостяка. Когда женщине за сорок, трудно рассчитывать на более блестящую партию. Наклоняюсь, чтобы поцеловать Дине руку, и лоб мой обдает телесное тепло, настоянное на духах.

Дина не торопится запахнуть вырез халатика В коридоре тихо и светло. Сияют начищенные ручки; в полированном орехе панелей отражается блеск хрустальных бра. Оскальзываясь на ковре, добираюсь до своего купе и вхожу. Фон Кольвиц не спит. Сидит в полном облачении и читает мой детектив. Словно и не он полчаса назад храпел, перегрузившись спиртным.

Окно наполовину опущено, и сырой сквозняк гуляет по полу. Фон Кольвиц отрывается от моей книги. Губы его сухо поджаты. Он расцепляет их и говорит холодно и трезво:. Книга попалась мне на глаза, и я воспользовался ею без вашего разрешения. Нет лучшего средства от бессонницы, чем уголовный роман. Эта ложь лежит на его совести О том, что на совести оберфюрера СС лежит и многое другое — отвратительное и страшное, — я стараюсь не думать, ибо догадываюсь, что фон Кольвиц из той породы, которой дано умение читать мысли по выражению лица.

До самого Триеста он теперь будет наблюдать за мной, и один черт ведает, чем все это кончится. До известного предела, разумеется. Здесь его сколько угодно, даже, пожалуй, больше, чем требуется для обогрева и освещения. Симплон — Восток стоит на запасном пути и, накаляясь под лучами, медленно превращается в духовку. За ночь он потерял хвост и голову: Присутствие ее прозрачно намекало на перспективу вознесения к небесам при встрече с партизанской миной.

Отныне, очевидно, преждевременный полет в рай нам не угрожает: Пятнистые маскировочные накидки делали их похожими на впавших в спячку жаб. Мы стоим уже больше часа, и опять никто ничего не знает. Пассажирам приказано не покидать перрона до особого распоряжения. Мы гуляем и ждем. Ждем и гуляем, каждый сам по себе. Занятие неутомительное, но скучное. Хуже всех себя чувствует оберфюрер.

Он возмущен нерасторопностью итальянцев и скверной выправкой карабинеров, занявших посты у выхода с перрона. Магические документы фон Кольвица утратили в Триесте силу, о чем ему дали понять еще в вагоне. Пограничники не посчитались с желанием Вешалки остаться в купе и, игнорируя его командный тон, проводили до двери. Я слышал, как они смеялись, передразнивая акцент фон Кольвица и журавлиную походку, и мимоходом отметил про себя, что итальянцы не жалуют союзников.

Карабинеры смеялись, а я нет. С приближением к границе — бог ведает, какой на моем счету! В обычное время я готов захохотать по любому приличному поводу; в детстве для этого оказывалось достаточно просто пальца; но сейчас меня не развеселил бы и Фернандель. Я разглядываю рекламный щит с его физиономией и уговариваю себя не волноваться. Фон Кольвицу явно претит прогулка по перрону.

Краем глаза наблюдаю, как он ведет переговоры с карабинерами. Похоже, они договорились; во всяком случае, когда я, налюбовавшись Фернанделем, поворачиваюсь к выходу, Вешалка уже миновал турникет и скрывается в вокзале. Его сопровождает малосимпатичная личность в черной форме. Это совсем не тот случай, по которому веселятся, хотя, с другой стороны, еще не повод для слез. Раскрываю детектив, сдвигаю шляпу на лоб, чтобы не мешало солнце, и начинаю упиваться похождениями благородного сыщика.

Толстый роман — отрада путешествующего. Его друг и спутник, стоимостью двадцать марок и пятьдесят пфеннигов. Солнце ведет себя безобразно, превращая крахмальный воротничок в противоангинный компресс. В детстве я часто страдал ангинами, и с тех пор воспоминания о бесчисленных компрессах, приятных и удобных, как петля на висельнике, возникают в памяти — была бы причина. Чувство юмора — это прекрасно, но не кажется ли тебе, что применительно к данным обстоятельствам оно являет пример перехода достоинства в недостаток?

Плиты на перроне излучают жар адского котла. Между ними растет трава, украшенная мусором и конфетными бумажками. Изучаю ее с обстоятельностью человека, не знающего, куда девать свободное время. Кроме оберток, чаще всего встречаются горелые спички и окурки. Не попадется ли монетка на счастье? Синьора Ферраччи с Чиной на руках и в обществе римского патриция в шикарной фашистской форме. У патриция гордый нос и масса золота во рту.

Обмениваемся с патрицием пожатиями, и я получаю возможность целую минуту любоваться ослепительным рядом золотых коронок. Кузена Дины зовут Альберто Фожолли, и, если верить прононсу, он сицилиец. Перестав улыбаться, он выпячивает нижнюю челюсть — модное для Италии движение, введенное в фашистский обиход синьором дуче. Портрет Муссолини красуется как раз за спиной Фожолли — на фасаде вокзала, повыше часов.

Он огромен и служит образцом для сотни других портретов, значительно меньших, которые прибиты везде, куда только можно вколотить гвоздь. Ничего не скажешь, фашисты умеют делать рекламу! Легким зонтиком из китайского шелка Дина пытается спасти меня от солнца и пронизывающего взора дуче, но зонт слишком мал, и тени хватает только на болонку. Мило улыбаясь, Дина вовлекает меня в разговор. О мадонна, есть ли что-нибудь изумительнее пальм и моря? Дальше разговор скачет, как козлик по горной тропке.

Намеки, понятные Дине и Альберто и недоступные мне, сыплются камешками, не задевая моего внимания. Из них я улавливаю только одно: Я не видел Дину с ночи. Фон Кольвиц гипнотизировал меня до утра, и я уснул перед самой границей. Осмотр при переезде был поверхностным и формальным, югославская стража, усиленная пожилым лейтенантом вермахта, откровенно тяготилась своими обязанностями, и проводник, еще с вечера собравший наши анкетки и паспорта, быстро увел ее в свое купе пить кофе.

Пробудившись на время осмотра, я тут же вновь принялся досматривать отложенный сон, а фон Кольвиц остался бдеть, как на карауле. Окончательно я проснулся в Триесте, когда поезд уже стоял и чернорубашечники очищали вагоны от пассажиров. Проходя мимо первого купе, я заглянул в него, но там не было ни Дины, ни ее вещей. Наши чемоданы — в том числе и кофр фон Кольвица — остались на местах: Об исчезновении синьоры Ферраччи и ее багажа я думал не дольше секунды, поглощенный наблюдением за фон Кольвицем и его маневрами.

Но сейчас я искренне рад обществу Дины, а еще больше приятному знакомству с кузеном. Потерпите немного, формальности не длятся долго. Что вы предпочитаете — карлсбад или виши? Мне ровным счетом все равно, но я тяну с выбором, ибо вижу, как из дверей вокзала выходят двое штатских, с очень характерными напряженными лицами. Лавируя в толпе, они идут в нашу сторону.

Карабинеры возле турникета подтягиваются и замирают в стойке пойнтеров. Где и когда ты пил их, Слави? Предчувствия, как правило, редко обманывают меня. Штатские, держа правые руки в карманах, подходят ко мне. Бесполезно делать вид, что беззаботно лорнируешь публику. Телефон, Вот и все. Фон Кольвица в комнате, разумеется, нет, но дух его незримо витает за спинами моих конвоиров. Значит, оберфюрер все-таки донес.

Просто поддался мысли о том, что мог быть излишне откровенен минувшей ночью или же в чем-то усомнился? Один из штатских садится за стол, извлекает из кармана мой паспорт и погружается в его изучение, давая мне несколько минут, чтобы продолжить размышления. Все-таки я склонен думать, что фон Кольвиц только страхуется. Иначе он пошел бы ва-банк, приказав арестовать меня, не доезжая границы. Скандала с болгарским консульством при наличии улик он мог бы не опасаться Другое дело — деликатные сомнения.

Их лучше разрешать руками ОВРА, предоставив ей, в случае чего, самой выпутываться из истории, связанной с протестами нашего консула. Кроме того, в гестапо я мог бы кое-что рассказать о склонностях оберфюрера и его пристрастии к спиртному — это его, конечно, не опорочит до конца, но все-таки припорошит пылью безупречный мундир. Надеялся, что сумею добиться разрешения миланской квестуры на поездку в столицу?

Удовлетворит ли господ такой ответ? То есть ничего запрещенного. Одежда, белье, рекламные проспекты Я — подданный Болгарии и требую вызвать консула. Тот, что сидит за столом, возмущенно вскидывает брови, но я не реагирую, так как думаю не о нем, а о своем чемодане — старом фибровом чудовище, оклеенном этикетками отелей. Не покажется ли таможникам подозрительным его вес, когда они вытряхнут вещи? Впрочем, у него массивные стальные наугольники, которые при всем желании нельзя не заметить.

В соответствии с избранной тактикой я закрываю рот на замок. Нет ничего хуже, чем менять поведение при допросе. Кроме того, солидное положение коммерсанта дает мне право не терять головы, даже находясь в самой ОВРА. Не добившись ответа, контрразведчики, как видно, решают не настаивать. Они явно чего-то ждут. Наши страны и наши правительства дружески сотрудничают в войне, я приезжаю к вам, чтобы предложить первосортную пшеницу вашим солдатам, а вы учиняете насилие и произвол.

Арест без ордера и прокурора! Это уже скандал, господа! Только устный донос оберфюрера, оберегающего свою карьеру. Не самая страшная яма, из которой есть шансы выкарабкаться. При взгляде на него у господина за столом загораются глаза. По тому, с какой поспешностью снимается трубка и как каменеет лицо представителя ОВРА, я понимаю, что в этом телефонном звонке таится моя судьба. Сложите все и несите ко мне. Старый добрый чемодан, милое фибровое чудовище со старомодными металлическими углами.

Я проклинал тебя, таща в руках до вокзала в Софии и изнемогая от твоего непомерного веса. Сейчас, если только я что-нибудь смыслю в логике, тебя принесут сюда, и начнется заключительный акт церемонии. Надеюсь, не самый неприятный. С достоинством опускаюсь на сиденье и наваливаюсь на спинку. Господи, где они откопали такую рухлядь? Кладу шляпу на колени, прикрыв ею Э.

Кто знает, не захотят ли эти двое напоследок заинтересоваться книгой? В ней ничего нет ни в переплете, ни между страницами, но представители ОВРА могут не удовольствоваться поверхностным осмотром и растерзать обложку. Коротая время, достаю сигареты. Предлагаю Беллини и Пеппо. Беллини с видом знатока смакует каждую затяжку. Поверьте мне, Италия самая гостеприимная из стран в Европе. В третий раз я слышу все те же слова о гостеприимстве.

Неужели ими встретят меня в Швейцарии и Франции? И кто в итоге окажется самым гостеприимным — швейцарская БЮПО, полиция генерала Дарнана или имперское гестапо? Тогда несите прямо в вагон. Закончив разговор, Беллини встает Я слушаю его извинения с видом посла на приеме у Бориса Третьего. Обмен рукопожатиями происходит под аккорды взаимных улыбок, после чего Пеппо устремляется к двери, чтобы коммерсант Багрянов не утруждал себя возней с замком.

Пеппо же сопровождает меня до перрона. Киваем друг другу и расстаемся — дай бог, навсегда. Хотя инцидент и исчерпан, хотя Беллини ничего не записал в процессе разговора, я склонен полагать, что в Милане меня не обойдут вниманием. Все, что требуется, господа из триестинского вокзального пункта ОВРА выудят при чтении моей въездной анкеты и сообщат, куда надо. Имя, возраст, место рождения, адрес и так далее. У вагона нахожу Дину и Альберто. В руках у Дины бутылка виши.

Без новых взносов и скрытых платежей, что обсудили - общая стоимость будет той же. Свои обещания обеспечиваю стажем деятельности с года, с данного периода мы только растем благодаря положительным отзывам наших покупателей. Компания Реал работает на российском рынке кожгалантерейной продукции начиная с года. Работа осуществляется с физическими и юридическими лицами. Мы специализируемся на изготовлении и продаже мужских и спортивных сумок http: Нами налажены бесперебойные поставки товара, при этом мы предлагаем нашим клиентам полный ассортимент такой продукции.

Interpult Studio Аудиты сайтов Привлечение клиентов из интернета всегда сопряжено с рисками. Вы можете заниматься поисковым продвижением или контекстной рекламой недостаточно эффективно из-за нехватки собственных знаний, недостаточной квалификации специалистов или некачественной работы вашего агентства. Для повышения эффективности ваших рекламных кампаний рекомендуем заказать у нас аудит поискового продвижения или контекстной рекламы и получить подробные рекомендации и руководство к действию.

Наши специалисты могут проконтролировать выполнение рекомендаций или помочь с их реализацией. Interpult Studio Реклама в соцсетях Привлечение трафика из социальных сетей. Мы работаем как с таргетированной рекламой показ рекламы с помощью внутренних инструментов социальных сетей , так и с блогерами напрямую, позволяя размещать нативную рекламу ваших товаров и услуг. Внимание вы не зарегистрированы. Вы можете пройти регистрацию здесь. При использовании материалов сайта ссылка обязательна.

Новость дня 01 июня года Культура 01 апреля года Наука и образование 13 апреля года Новости муниципалитета 03 июля года Расплавленный металл, как огненная патока, тягучей дугой струится в формы и застывает, теряя цвет от оранжевого к багровому. Остывшие чугунные заготовки подручный клещами подхватывает из хрупкой глины и кидает рядком на тележку. Эту тележку Нестор везет в дальний край цеха.

Там надевает асбестовые рукавицы и дополняет аккуратный штабель. Утирает пот рукавом прожженной брезентовой куртки. Жадно глотает воду из жестяной кружки, прикованной цепочкой к баку. И, чуть отъехав, осторожно передвигает пару еще светящихся заготовок к самому краю тележки. Взмахом сбрасывает асбестовые рукавицы на темный цементный пол и дует на ладони. Медленно толкает тележку, зыркая исподлобья. Рулит к мастеру и, объезжая его со спины, вдруг резко дергает свой груз назад и вбок.

Горячие болванки валятся мастеру на ноги. Тот отпрыгивает и вопит: Работяга рядом, поняв, крутит головой: Кабак, и металлисты с получки пьют в кабаке. И Нестор с братьями за столом: Это подошел знакомец — Вольдемар Антони. Он подсаживается к братьям и разводит по рюмкам темно-рубиновую влагу. После очередного графинчика братья теплеют и плывут в мечтательных и бессмысленных улыбках.

Антони втолковывает тихо старшему, Емельяну, клонясь к его уху: А мы на эти его деньги народ освободим! Средние братья ревнуют к старшему, которому оказывается внимание; Нестор равнодушно пьет чай. С типографии выгнали, срамные слова ты хозяину напечатал. С заводу выгнали, говорят, мастера покалечить хотел. Куда ж ты пойдешь, куда ж теперь тебя пристроить-то? Так это вы награбленное им же — для пользы людей вернете. С меня фараоны глаз не сводят. А нам фараоновы глаза даром не нужны.

Нестор хватает нож для обрезки шпагата и молниеносно приказчик полоснут по руке — сатиновая рубашка в крапинку окрашивается по разрезу красным. Приказчик ахает и отпрыгивает. Поднявшись, хватает камень и запускает в витрину. Свисток городового сверлит знойный воздух вслед убегающему мальчику. Но половину тебе — на революцию, а половину нам — на еду.

Вы же сами — народ. Неужели для народа не можете совершить нужную вещь? Мы оружие купим, освобождение всех трудящихся готовим!.. Я отдаю тебе все. А потом ты мне — сам! Потому как мы нуждающиеся. Проходящий Нестор смотрит внимательно. Уже ночью кабатчик пересчитывает выручку, сгребает в мешочек мелочь, складывает ассигнации.

Стук в заднюю дверь. Кабатчик открывает дверь — и фигура в маске приставляет револьвер ему к животу: Другая фигура накидывает петлю ему на шею и быстро приматывает к опорному столбу под балкой, как кокон. Фигуры обшаривают стойку, буфет, конторку, ящики. Открывают печную вьюшку и отвязывают от нее сверток: Днем с Антони в балке делят деньги. Ты себе другой купишь, ты знаешь где. Малая репетиция, малая демонстрация, малое пророчество всех революционных ужасов в России — произошло непосредственно в день коронации Государя нашего Императора и Самодержца Николая II Александровича.

И говорили же ему: На Ходынском поле приготовили угощение, чтоб порадовать народ: Это был тот самый бесплатный сыр, который оказался положенным в мышеловку! Ходынский пустырь превратился в мышеловку для десятков тысяч бедных халявщиков. Произошла давка, и двое суток трупы задавленных вывозили обозами: Эхо от треска костей народных встало над страной и Европой.

Ну так надёжа-Царь отметил происшествие светскими торжествами двора по случаю вступления в должность, а также радостей предстоящего венчания. Не веря газетам, народ пробавлялся слухами. А люди серьезные, то есть умные и деловые, сделали выводы. Треск костей и стоны задавленных над слипшейся толпой бедноты русского простонародья. Сносимые массой праздничные декорации трибун-однодневок. Цензурный запрет на правдивые картины трагедий.

Веселье, блеск и изобилие во дворцах власти. И воры, широко раскрывающие карманы. Объявили капитализм нужным и полезным к развитию державы. Он и до того уже разворачивался, но тут — догонять резвый и комфортный Запад решили! А для присмотра за свободными предпринимателями-с необходимостью разрастался чиновный аппарат: Чиновник втыкал предпринимателю палки во все места, и ответно предприниматель всовывал чиновнику взятки во все дыры.

Согласно закону эволюции, процесс нарастал, и в нарастании этого процесса чиновникам, то бишь государству, виделся несомненный прогресс. Прогресс — это когда мое положение улучшается с каждым днем. А поскольку государство — это я, то мы же лучше видим, что государству нужно. И засветился нимб пророка над седыми кудрями сластолюбца и мстительного бездельника Маркса, экономиста-ниспровергателя и апокалипсиста-утописта, укрывшегося в Лондоне немецкого еврея и иждивенца эксплуататорских талантов фабриканта Энгельса.

Потому что верхи действительно бесстыже богатели, а низы действительно шли из хоть что-то имущих крестьян в вовсе ничего не имущий пролетариат, и тот пролетариат выжимался бизнесменами и нищал. Бродивший по Европе призрак коммунизма шагнул в Россию. Блеск золота мешает видеть не только призраки, но и реальную твою смерть. А после нас — хоть потоп, хоть глобальное потепление!

Россия конвертировала золотой рубль, и национальная валюта стала тверже, чем таран торжествующего жениха в экстазе! Жених пошел налево, и национальная валюта стала ложиться в европейские банки и оплодотворять европейскую экономику. Да, вывоз капитала за рубеж. А потому что у себя дома — еще неизвестно что будет, и чиновники всех разновидностей обдерут до костей. Легко представить, кто лоббировал конвертацию национального рубля в таких условиях.

Да те, кто его вывозил. И возникала точка зрения в верхней части общества: А народ все равно пьет, ворует и работать хорошо не хочет. И — зеркально — точка зрения в нижней части: Все новое — хорошо забытое старое; а хоть и не забытое. Строго говоря, русско-японская война началась из-за того, что в оккупированной и разделенной на зоны влияния Корее генерал Алексеев не поделил деньги с японскими чиновниками.

Жадный и экономически озабоченный генерал влез с парой-тройкой бизнесов в японскую сферу. Японцы выразили протест, и вследствие малого роста и плоских желтых лиц были посланы орденоносным генералом туда, где промеж японскими самураями даже в старые времена случался гомосексуализм. Подумаешь, русская лесопилка пилит корейский лес там, где японцы сами хотели. Токио выразил протест Санкт-Петербургу, и верхушка оборонного ведомства проконсультировала по этому вопросу Государя в том духе, что мы повыдергаем ноги всей Японии силами одного пластунского полка.

Запахло оборонными заказами и войсковыми поставками! Экономическая партия войны услужливо раскрыла кошельки для министров и генералитета, одновременно готовя мешки под денежный дождь. А эксперты по внутренней политике доложили, что маленькая победоносная война благотворна для консолидации населения против внешнего врага, внутрисоциального примирения и вообще радости и оптимизма под патронажем Короны. Тем более что и железная дорога на Тихий океан уже построена.

Царев батюшка, даром что алкоголик, был плодовит. Его приплод выжирал страну, как кролики — морковную грядку. Один из Великих Князей патронировал Военно-морской флот. Как-то он спер деньги на пару броненосцев. О, министр путей сообщения! Низы ненавидели власть как чужую себе и не верили ничему. Народившийся средний класс властью брезговал. Верхушка относилась к декларациям собственной власти с циничной иронией, а к политике собственной власти — со вздохом понимаемой неизбежности.

Наверх вы, товарищи, все по местам! Мойте руки чище — мы прикасаемся к легенде. К внешнему рейду приблизилась японская эскадра и сообщила семафором и беспроволочным телеграфом, что поскольку началась война, японцы требуют русские корабли сдать им. Команда может убираться куда угодно, в противном случае русские корабли будут обстреляны и утоплены. Но поскольку Чемульпо — нейтральный порт, и в нем много кораблей других стран, и японцы не хотят их повредить, то стрельбы они не хотят. И вот вам даже несколько часов на размышление.

Мы понимаем, что моряки — люди чести, вы можете пока снестись со своим командованием. Каперанг Руднев, командир крейсера, забил телеграммы в петербургское Адмиралтейство. А сам жду приказа! Возможен ли прорыв в Порт-Артур к нашим основным силам? Приказать сдаться мы вам не можем. Попытайтесь прорваться, действуйте по обстановке, честь русского флага держите на высоте.

Не сомневаемся в вашем мужестве и командирской зрелости. А чтоб вы все сдохли!! Решайтесь, пожалуйста, на что-нибудь. Руднев мучится и тянет время. Адмиралтейство мычит и молчит. Господин капитан первого ранга, неблагородно прикрываться мирными нейтральными судами от врага! Это будет позор на весь мир! Руднев плюет, играет снятие с якорей и боевую тревогу, выходит из порта и поднимает боевой вымпел. Удивленные японцы оттягиваются назад, чтоб перелетом не задеть порт. Полным ходом русские разворачиваются и возвращаются в гавань.

Японцы прекращают огонь и следом не гонятся. Адмиралтейство всё предписывает действовать по обстановке. Портовые власти и капитаны гражданских судов негодуют. Не хотят подвергаться опасности, к которой непричастны. Японцы предупреждают, что вынуждены будут принять меры. И требуют от порта, коли он нейтрален, не укрывать военные корабли воюющей стороны.

Русское правительство велит избегать международного конфликта и блюсти престиж России. Руднев принимает решение и ответственность на себя, что и требовалось начальству, и отдает приказ. Экипажи с личными вещами, судовыми документами и кассой сходят на берег. Подрывные команды устанавливают на днища подрывные заряды и открывают кингстоны, после чего гребут к берегу. На ровном киле корабли садятся на грунт — на неглубоководье внутреннего рейда.

Вскоре японцы откачают воду и поднимут их, введя в строй своего императорского флота. Итак, Руднев показал себя грамотно мыслящим командиром: Отступление в надежде спасти корабли и людей оправдано! Затопление перед угрозой захвата кораблей врагом или урона престижа России вследствие обстрела японцами нейтрального порта — такое затопление выглядело мужественным решением. И Адмиралтейство ни в чем не виновато. И миру продемонстрировали храбрость и благородство. Затонуть в бою на морской глубине — это, конечно, совсем благородно: Но это слишком уж.

А затопиться в гавани сразу — как-то не храбро, не боевито. А тридцать семь убитых из семисот экипажа: Руднев правильно понимал политику правительства и двора. Японцы чуть-чуть попрактиковали комендоров в стрельбе и получили два малоповрежденных и легко поставленных в строй боевых корабля. Торчание в международном порту до последней возможности — не упоминали.

Короткую морскую стычку объявили ожесточенным сражением. Самозатопление подали как акт самоотверженного мужества несдавшихся. Бегство обратно в порт и ту подробность, что затопились в порту, организованно сойдя на берег с вещами, замолчали вообще. Число жертв не уточняли. Но подчеркивали превосходящие силы японцев. Пропаганда обернула мелкую, удачную и бескровную победу японцев — при беспомощности и реальном бездействии за невозможностью предпринять что-то значимое русских кораблей — моральной победой и славным делом.

Команды привезли по железной дороге в Петербург. Ауф дек, камараден, ауф дек! Песней встретили моряков, и запела вся страна! Царский прием в Зимнем дворце, поголовно георгиевские кресты. Пропаганда работала иногда отлично. Сто лет почти все уверены, что корабли погибли в бою, предпочтя это спасению. Японцы сноровисто вломили русским под Ляояном и Мукденом.

Русские броненосцы были частично утоплены, частично захвачены, мало кто ушел во Владивосток, Порт-Артур пал. Генерала Куропаткина поносили, генерала Стесселя судили. В стране шли слухи о воровстве интендантов, бездарности командиров и безжалостности к жизням солдат. А потом японцы быстро и без потерь со своей стороны утопили в Цусимском проливе почти весь русский флот. Потрясенные искали оправданий и объяснений. То говорили о несравненном героизме русских моряков — хотя и к вечеру сражения, и еще на следующий день целый ряд оставшихся на плаву броненосцев выкидывал белые флаги — прося японцев снять раненых и оказать помощь.

То объявляли уже то, что флот вообще дошел от Кронштадта до Цусимы, морским подвигом. А поражение — потому что порох в тропиках отсырел веками болтались в тропиках английские и испанские армады, паля из пушек — и попадая в цель! Короче, японская война подорвала веру народа в мощь России. Рассказы о всеобщей неумелости и раздолбайстве. Неспособность власти организовать военные действия. Нищета и бесправность нижних чинов.

А вот и питерские рабочие пошли к царскому дворцу: Дурак-царь съехал из столицы в загородную резиденцию, дурак-градоначальник организовал стрельбу по толпе с женщинами и детьми. А вот хлопают револьверы эсеровских боевиков из подворотен, из толпы! А это Москва, а это в ней — Красная Пресня, и баррикады на Пресне. Револьверов мало, и винтовочек мало, и динамита мало, так ведь и власть нерешительна. Перевернутые трамваи, и трехдюймовки на улицах, и снежок на лицах убитых, и двадцатишестилетний Троцкий — первый партийный организатор первой русской революции.

Сытно кормят матроса — шестьсот пятьдесят граммов в день одного только мяса, да каши с приварками, да два фунта хлеба, да водки чарка к обеду, а чарка та — шесть унций, грамм, стакан водки! Играет силушка в матросе, а веры ни во что уже нет, и социалистическая гниль расползается в трюмах. По Бессарабии гуляет с шайкой лысый здоровенный бандюган Гришка Котовский: Встают ночами зарева над Малороссией, над Новороссией. Режут помещиков, пристреливают полицейских, взрывают судей и губернаторов.

И выходит царский манифест о воле, и собирается первый в истории страны парламент, и сутками напролет мелют воду в ступе краснобаи Первой Думы. И вешают террористов военно-полевые тройки. И публика в судах рукоплещет оправданным террористам. И никто больше не хочет жить как сейчас. И все предчувствуют, что непрочно все, что грядут неслыханные перемены. Торговец вечером закрывает свою лавочку: Когда он поднимает взгляд — перед ним в темноте блестят лишь зубы, осклабившиеся в жуткой улыбке, и белки глаз.

Бедняга вскрикивает и бросается к двери! И там выход ему загораживает такой же невидимый злодей: Бросается в сторону — и третий оскал говорит ему в лицо: Тихо стой, я сказал! Стальной острый проблеск зеркально играет на уровне живота, и обмерший торговец судорожно втягивает воздух. Быстрые, ловкие, неласковые руки обшаривают его карманы, вынимают портмоне из одного кармана, аккуратный пакетик мелких жеваных купюр из другого, часы — из жилетного.

Выдергивают из брюк ремень, сажают послушную жертву на стул: Чаго их жалеть, гроши? Завтра тебе новых нанесут, верно? Связывают ему руки позади спинки стула поплотнее, чтоб не сразу освободился. Рот затыкают носовым платком. Глаза уже привыкли к темноте, и торговец различает три некрупных силуэта, причем лица такие же темные, как одежда, невидные в темноте, хотя кисти рук слабо белеют. Не то в другий раз спалим!.. Лунный вечер, и трое моются у колодца.

Другой брат пересчитывает деньги, сбиваясь и морщась: Ведь решили, что в первую голову материально поддерживаем программу партии социалистов-революционеров — агитация среди крестьянства, партийная литература, средства для товарищей, непосредственно готовящих подъем масс и свержение помещичьего порядка! Социал-демократ чахоточно перхает и демонстративно разгоняет дым рукой. Антони кладет поверх денег золотые часы: Братья Махно сидят в зале синематографа и под треск проектора наслаждаются новомодным зрелищем.

Тапер бренчит на пианино сбоку экрана на сцене, подсолнечная шелуха фонтанами летит на пол. На экране злодей, лощеный, как денди, входит в роскошный ювелирный магазин и достает огромный черный револьвер. Владелец магазина сверлит взглядом лицо злодея, но оно от глаз и ниже закрыто шелковым платком. И вдруг завязанный на затылке платок соскальзывает под шею! Выйдя из кино, Нестор критически осматривает одежду — свою, братьев, и морщится, вздыхая.

А деньги — ты дашь? Деньги — ты возьмешь. Лавка с претензией на шик: Другой сует в ручку двери ножку стула — теперь действительно закрыто. И быстрым движением поднимает до самых глаз алый шелковый платок. Револьвер подкрепляет его слова. Продавец, хозяин у кассы и клиент, которому он отсчитывал в этот момент деньги, только тяжело вздыхают: Ты те ложки оставь соби. Они исчезают через минуту. Антони хохочет, разглядывал неразменные часы: Ну — четыреста пятьдесят рублей.

А наказание, если поймают? Нет, ребята, так мы с вами будем на революцию до-олго собирать. Есть план — как сразу и в дамки. Грунтовая дорога, желтеющая в траве, поднимается на холм. Кустарник с одной стороны, небольшой глиняный карьер — с другой. Твои — из карьера, и сразу к дверцам: Твои — наверху лежат в траве — резерв: Он неторопливо спускается с холма, закуривает и, помахивая тросточкой, поднимается обратно.

Вдали за его спиной вдруг поблескивает осколок солнца в зеркальце. Зайчик пробегает по листве, заставляя сморгнуть глаза меж листвы. Один сует оглоблю поперек пути Антони. Другой делает странные движения ножом, как будто пилит воздух. Завтра в десять утра — всем на месте, И — повторяю! Не знать, не помнить, никаких имен и примет! Черная карета с двуглавыми гербами на дверцах бодро катит через зеленый солнечный пейзаж.

Ровной рысью колотит пыль гнедая пара, редкие щелчки кнута разнообразят тишину. И за ней — два стражника верхами: Веснушчатое толстогубое лицо высовывается вслед над травой. Тяжелое дыхание в кустах. Тяжелое дыхание за кромкой карьера. Карета, замедлившись до шага, поднимается на верх холма. Двое режут постромки, стражник грохает раз и другой из своего 4,2-линейного полицейского смит-вессона, и тогда тот из нападавших, что неуверенно стоял позади других с револьвером, вопит: Тот валится с козел на землю, а стрелок, тяжело дыша, бессмысленно смотрит.

Конные выхватили шашки, не подпуская нападающих к дверцам кареты. В боковое окошко кареты просовывается рука с револьвером и палит шесть раз подряд! Один из нападающих хватается за плечо. На спине другого набухает красным узкая полоска сабельного следа. Нестор спокойно спускает курок. Он злобно щерится и, следуя неизбежности, в последний миг отскакивает и бросается в кусты от осатаневшего стражника. Бегство брата несколько смущает его пятерку, и они невольно ослабляют хватку — и прыскают в сторону от налетевшего на них конного.

Хлопают еще несколько револьверных выстрелов редко вооруженных налетчиков, но поспешность и мандраж сбивают прицел. Трое все же рвут на себя дверцу — и навстречу им гремит выстрел из карабина! Они отшатываются, один мгновенно получает удар стволом под подбородок и падает! Кони, наконец, рвут с места под отчаянный нахлест кнута и вопли кучера: И карета отчаянно летит вниз с холма, бешено пыля. На скаку оставшийся конный, вбросив в ножны клинок, рвет из-за плеча карабин и, не целясь, выпускает назад всю обойму.

И со звоном вылетает заднее окошко кареты — еще четырежды брызжет огнем и грохочет высунувшееся дуло карабина, обшарпанное до белизны. Охает, хватается за плечо и оседает один из юношей. Нестор, стоя посреди дороги и щерясь, кончает перезаряжать свой револьвер, замыкает барабан и стреляет, целясь в карету. Он с силой швыряет оружие в пыль и бешено топает ногами.

Антони хватается за виски: Пятнадцать человек, три шпалера! Простое дело доверить нельзя. Мне нужно на какое-то время исчезнуть… — И Антони, перейдя улочку, садится на извозчика. И рысью на станцию! В кабинет следователя, где хозяин в мундире сидит под портретом Государя, входит давешний конный стражник, гремя ножнами и сапогами. Закуривай, вот тебе папироса. Теперь вспоминай все в подробностях. Начинай по порядку с того, кто был к тебе ближе… Ограбленная не так давно ювелирная лавка в Александровске: Ну, а хоть цвет глаз-то разглядели?

Антони глядит в окно поезда на пролетающий пейзаж. Разворачивает газету и подмигивает рекламе парижских мод на фоне Эйфелевой башни. В глинистом карьере обочь дороги на холме лазает полицейская бригада. Поднимают папиросный и махорочный окурки, горелую спичку, пуговку от сорочки. Хороший грунт, суспензия, что твои отпечатки!

В комнатке мастера пристав смачно беседует со старшим братом Емельяном, искоса следя за выражением лица мастера: Ермолай Кузьмич, скажите их благородию. А наряды — они не пустые бумажки, по ним деньги плотют. Пять вечера — сдал. Мастер украдкой подмигивает Емельяну. Полицейский тонким металлическим щупом методично тыкает землю в огороде. Вот наткнулся на что-то. Напарник с лопатой копнул. И вынимают из земли завернутый в тряпицу несторовский револьвер.

Ночь, грохот в дверь, Нестор мгновенно просыпается и выпрыгивает в окно — попадая прямо в объятия поджидавшей полиции: Нестор, фингал под глазом и распухшие губы, волочит ноги к двери, звеня кандалами. Берет миску — и резко выплескивает в форточку явно в лицо раздатчику: Следствие тянет жилы и мотает нервы:. Человек должен быть свободным. А свою принадлежность к анархистам, стало быть, не отрицаете?

Все вольные люди — анархисты! Падает снег за маленьким решетчатым окном. По семь крестиков в ряд прокарябано и прочеркнуто на стене камеры: И меняет календарь следователь в кабинете. И впервые длинны отросшие в тюрьме волосы Нестора, уже на плечи ложатся пряди. Разделенные с подследственным столом, они отхлебывают из стаканов и закуривают папиросы из одной пачки. Хорошо — это я понять могу.

Но убил ты — простого мужика, человека из народа, который просто исполнял свою службу!.. За воши гроши жизнь свою отдал — ну и дурак! Роскошный весенний малороссийский пейзаж: И за высокой беленой каменной стеной — тюремный двор, и гуськом по кругу тащатся заключенные — кандалы и полосатые робы: Зал встает с шумом и замирает. Побледневшие лица, сжатые рты, глаза в темных кругах. Вот и четверо братьев Махно в четвертом ряду, и поседевшая мать меж ними, поддерживаемая.

Свежий дощатый помост, виселица, три петли. У помоста — десяток некрашеных сосновых гробов. Приговоренные, охрана, экзекутор в чиновничьем вицмундире и два человека в штатском и заурядной внешности на помосте — палачи. Первую тройку заводят на помост, связывают руки, мешки на голову, петли на шею. Священник на помосте молится и смолкает, делая жест крестом в сторону обреченных.

Палач у края помоста с силой дергает на себя высокий массивный рычаг. Под ногами осужденных падают, как ставни на шарнирах, широкие люки. Томительная жуть ожидания длится четверть часа — давно прекратились конвульсии тел, по пояс провалившихся в прорези помоста. На глазах у остальных — палачи снимают петли и смертные клобуки, доктор щупает пульс на шее и кивает, тела кладут в гробы. И следующая тройка, бросив докуренные папиросы и обменявшись деревянным рукопожатием, поднимается на казнь.

Одного из последней тройки тошнит, лицо зеленое от смертного ужаса, доктор сует ему под нос нашатырь. Нестор на помосте в последней тройке. Пока мешок надевают соседу, он успевает сказать — отчетливо, негромко и без спешки: Черная ткань скрывает лицо, петля затягивается, палач берется за рычаг. Экзекутор поднимает к глазам лист и читает — тоже отчетливо и негромко: Палач снимает петлю и клобук.

Все с невольным вниманием смотрят в лицо человека, только что вернувшегося уже с того света. Нестер кривится и сплевывает. У этого парня нет нервов. Бескрайний простор, золотые нивы и тенистые дубравы. И по пыльному шляху, в колонну по два, звеня кандалами, тащится жидкий строй каторжников: Сплевывают сухими ртами конвойные, скрипит и вскрикивает в зарослях коростель, вызванивается под высокими небесами унылая мелодия: Динь-дон, динь-дон — слышен звон кандальный, динь-дон, динь-дон — путь сибирский дальний, динь-дон, динь-дон, слышно там и тут — нашего товарища на каторгу ведут… И вдруг один застывает посреди шага, странно прогибается, откидывая голову, и валится навзничь в пыль, чуть не увлекая с собой прикованного напарника.

Приключения Сборник приключенческих повестей и рассказов - Ал. Азаров

стаж 3-5 лет ndash; 4 разряд ! Причина объяснима: коррупция в образовательной сфере вынуждает студентов тратить.

Азаров Ал.

2015г. Повышение влада 6100 руб. И на каком основании. Ведь спрос на услуги электромонтеров велик, амбициозных людей имеющих цель иметь хорошую рабочую специальность и возможно свое дело. После обучения сотрудники проходят аттестацию в комиссии учебного боцмана. Второй тип выдается при наличии у работника специальности или профессии. Составление дефектных ведомостей тихорецк ремонт оборудования компрессорной станции. Дорожное покрытие глубоко под снегом, так и отчётной.

Похожие темы :

Случайные запросы